Прилепин

не зависит от того, что лежит в коробке. Оно определяется употреблением. Язык — это социальная практика, а не отражение внутреннего опыта. Или другой знаменитый мысленный эксперимент — Хилари Патнэма о «Земле-близнеце». Предположим, есть планета, во всём идентичная нашей, с одним отличием: вода там имеет другую химическую формулу (XYZ вместо H₂O). Жители Земли-близнеца называют эту жидкость «водой». Означает ли слово «вода» одно и то же на Земле и на Земле-близнеце? Патнем отвечает: нет. Значение слова определяется не только внутренним состоянием говорящего, но и внешним миром, с которым он взаимодействует. «Вода» на Земле — это H₂O. «Вода» на Земле-близнеце — это XYZ. Прилепин в «Туме» предлагает радикально иной взгляд на язык. Для него не существует «общего языка» в витгенштейновском смысле — языка как социальной практики, как системы правил. Есть только конкретные люди, которые говорят на конкретных языках и при этом понимают друг друга. Не потому, что у них есть общая грамматика или общий словарь. А потому, что у них общая судьба. Разин понимает татарина, серба, поляка не потому, что он выучил их языки (хотя отчасти и поэтому). Он понимает их потому, что он с ними живет. Делит хлеб. Сидит в одной темнице. Воюет. Убивает. Умирает. Язык здесь — не система знаков, а продолжение общей жизни. Это не «жук в коробке», потому что коробок нет. Всё выставлено наружу. Всё общее. Вопрос Патнэма — «означает ли слово "вода" одно и то же на Земле и на Земле-близнеце?» — для Прилепина лишен смысла. Потому что Земли-близнеца не существует. Существует только одна Земля, на которой живут реальные люди — и они либо понимают друг друга, либо нет. И понимание это зависит не от химической формулы, а от того, ели ли они из одного котла. Проливали ли кровь друг друга. Хоронили ли общих мёртвых. Это, конечно, глубокая антианалитическая позиция. Если Витгенштейн и Патнэм мыслят семантику как проблему соответствия между словами и вещами, то Прилепин мыслит язык как продолжение жизни. Слова значат то, что значат, не потому, что так договорились, а потому, что так сложилось. Потому что так вышло. Потому что жизнь — не мысленный эксперимент. И здесь же кроется главная уязвимость «Тумы». Единство, которое предлагает Прилепин, — это единство через кровь. Через общую войну. Через общих врагов. Это единство, которое не признаёт права на различие. Серб, поляк, татарин — все они в конце концов оказываются либо союзниками, либо врагами. Третьего не дано. И это, конечно, сильное упрощение реальной истории — и реальной жизни. ______ Книга здесь: https://ozon.ru/t/HqMLIk2

Единая кровь, или Против мысленного эксперимента Литкритик, филолог и философ Андрей Марков - про книгу Захара Прилепина "Тума", вошедшую в Короткий список премии "Большая книга". Источник: Год литературы https://godliteratury.ru/articles/2026/07/28/bolshaia-kniga-2026-krivaia-nasledstva Захар Прилепин. «Тума». М.: АСТ: Редакция «Neoclassic», 2025. — 688 с. Захар Прилепин — фигура, давно вышедшая за пределы литературы. Политик, публицист, военкор, он остаётся одним из самых заметных и спорных прозаиков современной России. Его новый роман «Тума» — возвращение к истокам: к большой исторической прозе, к языку, который сам становится плотью повествования. Но это еще и политический жест — может оказаться, что самый важный в его писательской карьере. Формально «Тума» — роман о Степане Разине. О том, как сын казака Тимофея и турчанки, взятой в полон, проходит путь от мальчика, играющего на полу куреня, до атамана, ведущего войско на Азов и дальше — в Персию, на Волгу, в историю. Но за этим сюжетом стоит другой, куда более важный для самого Прилепина. Прилепин пишет роман о времени, когда не было ни России, ни Украины. Точнее — были, но в другом смысле. Была Русь, разделенная между Московским царством и Речью Посполитой. Были казаки — донские, запорожские, — которые ещё не ведали, что они «русские» или «украинцы». Они говорили на разных языках, но понимали друг друга. Воевали друг с другом, но и вместе ходили на Азов. Прилепин выводит Разина, который ещё не знает, что он «русский» в современном смысле слова. Кто воюет с ляхами, но и с московскими боярами не особенно ладит. Кто помнит, как его мать-турчанку крестили в Дону — просто окунули и прочли молитву, и этого хватило. Политический смысл этого жеста очевиден. Прилепин говорит: смотрите, вот оно, наше общее прошлое. Вот Разин, который еще не знает, что он «русский», а не «украинец». Вот запорожцы, которые приходят на Дон как братья. Вот мир, в котором еще нет границы между «нами» и «ими» — точнее, граница есть, но она проходит не там, где мы привыкли ее видеть. Прилепин создает гибридное наречие, в котором русская речь сплавлена с татарской, турецкой, сербской, польской. Степан Разин у Прилепина понимает татарский, турецкий, сербский, польский. Он — человек, в котором все эти языки сливаются в один. И читатель постепенно начинает понимать их все. Но здесь начинается самое интересное. Прилепин не просто пишет исторический роман с политическим подтекстом. Он — возможно, сам того не осознавая — вступает в полемику с огромной традицией аналитической философии языка. Вспомним знаменитый аргумент Людвига Витгенштейна о «жуке в коробке». В «Философских исследованиях» он предлагает мысленный эксперимент: представим, что у каждого есть коробка, в которой лежит нечто, что он называет «жуком». Никто не может заглянуть в чужую коробку. Каждый знает, что такое «жук», только по своей коробке. При этом слово «жук» используется в общем языке — и люди понимают друг друга. Вывод Витгенштейна: значение слова